Ночью я проснулся от страшного треска. Оказалось, моя кровать вместе с огромным куском льда величиной с Манхэттен откололась от Антарктиды. Я закутался потеплее и до утра дрейфовал по Атлантике, пока в полудреме не увидел километровые лоскуты нефти, колыхающиеся в глубинах Мексиканского залива.
Вылезать из-под одеяла не хотелось, но тут меня овеяло дыханием Гольфстрима, и сон как рукой сняло. Гольфстрим, по-моему, был не такой теплый, как обычно, – но может быть, мне просто показалось.
Будильник запоздало проверещал подъем сигналом корабельной тревоги, и я так и не допил утренний кофе в баре Costa Concordia.
– Мио дио! Сейчас не утро, а ночь! Вы устали, сеньор… – певуче вымолвил итальянец на пристани, укрывая меня пледом. Конечно, ведь я давно уже обитаю вне часовых поясов. Мои секунды пульсируют неровной кривой на осциллографе мирового сердцебиения.
Добираться на работу – каждый раз пытка. Медленно крадусь в пробке сквозь желтый смог Пекина. Окна закрыты, на лице марля. Проспект нырнул в ядовитое марево, и я резко взял вправо. Я всегда так делаю, чтобы не застрять в Колумбии, вот уже год затопленной дождями.
Но на этот раз под колесами, вместо старинной тернопольской брусчатки, заскрежетал щебень и заскрипели кирпичные осколки. Воздух наполнился завыванием и протяжным свистом, дорога взметнулась вверх под грохот взрыва, и я еле успел открыть дверь, чтобы броситься в кювет. Ливия! То ли артобстрел, то ли воздушный налет.
Разбираться не было времени, я рванул наискосок и врезался в толпу «оккупантов» на Уолл-стрит. Их поток протащил меня через Бруклинский мост и уткнулся в полицейские кордоны. Начались аресты, совсем рядом 13-летней девочке заломили руки за спину, но я проскользнул в Окленд. Из огня да в полымя – здесь стелились облака слезоточивого газа и проносились над головой дымовые шашки.
Я пробирался по запруженным американским улицам и всё никак не мог вынырнуть из толпы: Пенсильвания, Нью-Джерси, Гонолулу, Бостон, Даллас… В Мэдисоне несколько десятков тысяч штурмом брали административные здания. «Мы как один!» – скандировали они.
Наконец я заметил просвет и юркнул туда мимо двух полицейских, схлопотав свою порцию перечного газа. Слева колыхалось людское море на Болотной, и я прибавил шагу, пока не увидел человека в белом защитном костюме с противогазом. Он подносил дозиметр к людям, цепочкой выстроившимся вдоль тротуара: старикам, женщинам, детям… Фукусима.
На работу я безнадежно опоздал, и потому решил перекусить в маленьком парижском кафе. Здесь было уютно и тихо, только за окнами работал полевой госпиталь – по-моему, гаитянский.
Пригубив напоследок Божоле, я обрел приятное расположение духа, встал, отворил дверь и попал на давосскую сессию журнала Times. Половина аудитории подняла руки, признавая, что капитализм ослабляет современное общество.
– Всё дело в неравенстве, – заявил оратор. – Капиталы текут наверх, а остальным перепадают лишь крохи. Устойчивое развитие требует устойчиво растущего потребления…
За его спиной индийские рабочие из низших каст месили глину, проваливаясь в нее по колено, и травились испарениями на заводе по переработке отходов – три доллара за 18-часовую смену…
И тут мне вдруг стало невмоготу. Что-то внутри сломалось, окончательно и бесповоротно, как будто лопнула натянутая струна. Я знал, что когда-нибудь это произойдет, но не ожидал, что вот так – почти на ровном месте, в простых будничных передрягах. По телу пробежал холодный озноб, и что-то нехорошее засосало под ложечкой. Мешкать было нельзя, и я кинулся назад, к палаткам полевого госпиталя, сливающимся с вечерним сумраком. В одной из них горел свет, и я вошел.
Передо мной сидел человек в белом халате, из-под которого проглядывала темно-зеленая военная форма.
– Вы врач? – спросил я.
– Да. Присаживайтесь. Вижу, вам нездоровится.
– Я болен миром. Или мир болен мной… И больше так продолжаться не может. Надо что-то делать. Вылечите меня, доктор! У вас есть лекарство от этого?
– Нет, – ответил он. – Это не лечится, потому что это и не болезнь вовсе.
– Но мне же плохо!
– Младенцу тоже плохо, когда он появляется на свет. «Вылечите меня от этого! – кричит он. – Верните меня обратно!»
– Выходит, надо терпеть?
– Нет. Надо расти. Ребенок растет не по своей воле, а вам нужно этого захотеть.
– Я хочу. Что дальше?
– Вы в огромном мире. Вы живете им, дышите им – и в то же время бежите от него.
– В нем слишком много зла.
– Да, он и вправду горек на вкус. Все лекарства горьки.
– Вы хотите сказать, что мир – и есть мое лекарство!?
Врач внимательно глядит мне в глаза:
– Я хочу сказать, что в нем нет ничего лишнего. И всё в нем можно использовать во благо.
– Как?
– Вместе с другими.
– Вы шутите!
– Это моя таблетка: начинайте договариваться по-хорошему. Начните с близких – своя улица, свой город. А то засиделись вы в Антарктике. Потом возьмите шире, охватите страну. Но это так, для разминки. А вообще, лекарство рассчитано на глобальное применение.
– Но они же не видят, насколько всё связано…
– Не решайте за них. Прямо сейчас они слушают наш разговор, и он им далеко не безразличен.
Он написал что-то на бланке и протянул его мне:
– Это ваш рецепт. Не теряйте!
Я вышел на морозный антарктический воздух. Черное, бездонное небо вращалось надо мной. Сюда не долетало даже эхо человечества, но мне никогда не удавалось задержаться здесь больше, чем на несколько часов.
Врач сказал: «Договаривайтесь по-хорошему». Казалось бы, безобидная вещь, но нет в жизни ничего труднее. Или наоборот: нет ничего труднее, чем жить без доброго согласия?
Я взглянул на рецепт. Одно только слово. Истертое, затасканное, испоганенное, поруганное и осмеянное. Возвышенное и неприступное. Оно знакомо и незнакомо. Произносить его бесполезно – оно должно жить внутри.
Ну что ж, другого выхода нет, я приму это лекарство. В конце концов, не я же его себе придумал. Доктор прописал!
Олег Хлебников
Гениально!
ОтветитьУдалить