Мы в Google+
Показаны сообщения с ярлыком либерализм. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком либерализм. Показать все сообщения

20 мая 2014 г.

Фашизм – неизбежный итог рыночной демократии

Максим Кантор

Политика последних лет заключается в одном – в желании отсрочить приход фашизма. Социалистический проект отменили, демократический провалился, никаких препятствий для наступления фашизма не осталось. Фашизм пытались локализовать – объявляли его наступление то в Ираке, то в Ливии, то на Украине. Дело не в том, какой из держав что именно на руку, – все, так или иначе, делали вид, что существует точка, где появился фашизм, и там с ним надо бороться.

Но фашизм наступит везде.

Предотвратить его не смогут. Фашизм придет на плечах либерализма, по причине алчности и компрадорства, спровоцированный безответственным рынком.

Неверно думать, что либерализм – оппозиция фашизму. Либерализм – это ступень к фашизму, точно так же как демократия – ступень к олигархии, а олигархия – ступень к автократии. В тот момент, когда демократию поставили в зависимость от рынка, дальнейшее было предрешено.

Демократия живет взаимными обязательствами и ограничениями, то есть социальным договором. Рынок живет без границ и только победами, не щадя никого. Когда возник гибрид «демократического глобального рынка», принцип демократического общественного договора умер. Появился класс олигархов, стоящих вне общества. Неолиберализм превратился в колониализм (вспомните: в XIX веке либералы были антиколониалистами). Население унизили и ограбили, объяснив грабеж демократическими принципами.

Отныне обман и грабеж связали с демократией, а отказаться от рынка как символа прогресса, доказать автономность от рынка демократия не смогла.

Превращение олигархата в автократию произошло закономерно. Оно не раз описывалось в античной литературе: безудержным воровством народ подготовили к тиранической справедливости. Дальнейшее развивалось по известному в истории сценарию. Управлять массами отныне будет голос крови.

Собственно, национализм есть последняя скрепа разобщенного, раздавленного рынком народа.

Первый постулат фашизма – национальная гордость

Национальная идентичность – это то, что рынок оставляет народу, то, что либерализм и колониализм не в силах отобрать. И национализм просыпается повсеместно, ставя равенство между собой и справедливостью. Требуется заплатить по счетам всем интернациональным доктринам, которые одурачили страну.

Национализм – идеология, к которой прибегают, разочаровавшись в прочих. Сначала национальную идеологию именуют патриотизмом. Граница между итальянским карбонарием, восстающим против Наполеона, и чернорубашечником Муссолини крайне условна. Эту границу пересекают по много раз в день: всякий чернорубашечник видит себя карбонарием, а всякий карбонарий, создав империю, становится чернорубашечником.

Второй постулат фашизма – единение народа с государством

Вслед за народной идеологией – национализмом – приходит понимание того, что народную идеологию следует защитить от внешнего врага. Отныне, не соглашаясь с политикой государства, ты будешь не согласен с народом, со всей нацией. Отныне государство – не аппарат чиновников, следящих за законом, но лидер народного сознания. Те, кто выступит против чиновного решения, станут пятой колонной и врагами самого народа. Единение воли миллионов людей с волей правителя – естественно: нация противостоит миру, нация – это военный лагерь, ей следует жить и в мирное время как на войне.

Третий постулат фашизма – традиция

Апеллировать будут только к былому величию. Фашизм – это всегда ретроспективная программа. Фашизм – это ретроимперия. Ничего нового фашизм не изобретает, пафос фашизма – в отмене прогресса. Так называемая консервативная революция готовилась в мире давно. Либерализм помогал ей всеми силами, растлевая население, нищетой и бесправием, готовя оправдание для консервативной революции.

Похоже, что сегодня консервативная революция победила повсеместно.

Четвертый постулат фашизма – неравенство

Фашистские государства – это армии, неравенство им свойственно. Но армейское неравенство фашизм получает уже готовым – от рынка. Само неравенство создал не фашизм. Неравенство уже было создано олигархией и рыночной демократией. То демократическое неравенство декорировали гражданскими свободами – его якобы можно было преодолеть.

В реальности бабка из Жулебина имела право на жизнь не больше мухи, а гипотетические возможности сравняться с менеджером «Газпрома» в привилегиях равнялись нулю. Но говорилось, что от голоса бабки зависит будущее, в том числе и «Газпрома».

Демократическая пропаганда более не действует. Но демократическое неравенство не отменят. Это неравенство просто закрепят конституционно, сделают легитимным и государственно оправданным. Повсеместно в той или иной форме произойдет отмена Юрьева дня и остальных пусть бумажных, но привилегий.

Фашизм – конституционное неравенство – воплощается в твердой имперской иерархии.

Пятый постулат фашизма – тотальность

Фашизм придет повсеместно, чистых стран не останется. Современная борьба российского государства с украинским национализмом или неолибералов с русским авторитаризмом на стороне авторитаризма американского не только нелепа, но и не соответствует задаче времени. Бороться следует с болезнью, а не с больным.

Впрочем, эпохе фашизма всегда свойственно обнаруживать болезнь в соседе. Ошибочно предполагать, будто консервативная революция победит в одной отдельно взятой стране.

Уже однажды так произошло – фашизм пришел обвально и повсеместно. На наших глазах этот массовый приход фашистской идеологии повторяется. США, Франция, Венгрия, Греция, Украина – каждая из стран разрабатывает свой инвариант фашизма, точь-в-точь как это и было прежде.

Однородного фашизма в истории нет. Поскольку фашизм – это ретроидеология, он опирается на традиции и культурные мифы своей страны, использует национальные ресурсы. Германский фашизм не был похож на итальянский или испанский; нет буквального сходства и сегодня. Но модель – общая. Многовариантным фашизм будет и сегодня.

8 июн. 2013 г.

Либеральная пустыня реальности

Владимир Киреев

Похороны либерализма Современная российская пресса активно обсуждает вопрос идеологического противостояния в нашем обществе либералов и государственников. Это противостояние накладывается вслед за этим на мировое противостояние консерваторов и либералов. Легализация однополых браков, консервативные по своему характеру многотысячные протесты католиков, увеличение влияния мусульман в жизни европейских стран, хиджабы, преследования коренных европейцев мигрантами из исламских стран являются тем фоном, который дает возможность оценить значимость и универсальность происходящих процессов. Однако за этим «фасадом» можно рассмотреть еще более значимые процессы, которые, наслаиваясь друг на друга, образуя «слоенный пирог» реальности, оказываются более значимыми и образуют фундамент, ту основу на которой выстраиваются эти внешне заметные, но в общем-то системно не очень значимые события.

А именно, происходящая на наших глазах технологическая революция, которая не столь заметна как проблемы связанные с мигрантами и трансформацией традиционных половых ролей, но фундаментально более значима для судеб человечества. В эту картину стоит добавить то, что уже постоянным рефреном стали прогнозы о новом витке экономического кризиса. Вероятно, эти прогнозы отражают действительность, так как причины, приведшие к кризису, не только не преодолены, но очевидно вообще нерешаемы в рамках ныне существующей хозяйственной модели. Иными словами, мы находимся в ситуации описанной классической диалектикой, известной нам прежде всего по Марксу, когда существующий способ общественного устройства, исчерпав себя, постепенно уступает место новому, контуры которого еще не очевидны, но он уже строит себе дорогу. Как легко предположить по внешним событиям, способ этого нового общественного устройства будет сильно отличатся от ныне существующего. Образ жизни, организации культурной и интеллектуальной жизни, хозяйственная сфера обещают отличаться очень принципиально, понятно, что там будут и свои плюсы и минусы, но они будут, в общем то, очень иными, отличатся от сейчас существующих.

Что же наше противостояние либералов и государственников? Насколько оно опирается на реально существующие противоречия и реальную программу действий? Здесь стоит подумать о том, что представляют из себя современные идеологии. Вообще мы знаем их несколько, например, это консерватизм и прогрессизм в самом общем смысле, которые в идеологии наиболее ярко представлены либерализмом, коммунизмом, национализмом, консерватизмом и политическим исламом.

Либерализм был первым из этого ряда и противопоставлял себя традиционному обществу с феодальной иерархией, сословиями, трансцендентным источником легализации социальной, политической и хозяйственной жизни. Скажем так, в традиционном обществе всё жизнеустройство радикально отличалось от предложенных деятелями Просвещения, а затем либеральными идеологами. Сюда входили: примат индивидуализма, личной свободы, моральной и этической независимости от традиционной легитимации, в центре социальной практики нового порядка находился рынок. В экзистенциальном плане трансцендентное начало либеральными идеологами если и не удалялось полностью, то его роль снижалась в жизни общества до возможного минимума. Вне всякого сомнения, либерализм есть победившая на планете идеологическая конструкция, вместе с техническим прогрессом изменившая все стороны жизни общества, внесшая наиболее радикальные изменения после неолитической революции в существование Человека как вида.

Как ответ на вторжение либерализма появилась консервативная идеология, призванная защитить еще существующие институты и ценности традиционного общества. Стоит отметить, что консерватизм как таковой потерпел радикальное поражение, общество, которое он защищал, более не существует, его остатки сохранились только на предельной периферии нашей цивилизации. Есть остатки варны шудр в Индии, в целях политической корректности называемые хариджанами («неприкасаемыми»), существуют ритуальные практики в Центральной Африке, верховьях Амазонки, но сложно назвать эти регионы значимыми для нашей цивилизации. Есть, конечно, элементы традиционных институтов в самом западном обществе. Это, например католическая церковь. Или из совсем другой области: якудза, мафиози сохраняющие черты традиционных «кшатриев», «людей чести» с их институтами долга и чести. Мы применяем поговорки, в нашей повседневной практике есть привычки, которые идут не только из Средних веков, но и более отдаленных эпох, хотя вполне очевидно, что они не играют никакой значимой роли в организации центральных процессов нашей жизни.

Да, консерватизм еще жив, но он существенно отличается от того чем он был в самом начале XIX го века, ценности, которые он защищает, это либеральные ценности недавнего прошлого. Консерватизм защищает те идеи, которые он пытался остановить, не допустить их к социальной реализации, сегодня они стали центральной частью его догмы.

То же самое и с оставшимися идеологическими школами: левыми и националистами. Проще всего с левыми, поскольку методологически это те же либералы, центральными идеями у них являются социальное развитие, технический прогресс, преобразование человека, увеличение свободы. Им свойственна неприязнь к традиционному обществу, отрицание сакральности, скепсис по отношению к традиционно сложившимся нациям. В отличие от либералов, левые изначально были озабоченны судьбой маргиналов прогресса, жертв несправедливого экономического устройства, в этом выражалась их социальная функция и историческая миссия. Кстати, социальные и милленариские моменты в идеологии коммунистов и социалистов позволяли критикам заявлять о неизжитых консервативных моментах, идущих из христианства и средневековых ересей, то есть обвиняли левые течение в иррациональности. Очень серьезное обвинение в рамках культуры эпохи Просвещения. В планы левых входило сделать прогресс более управляемым и ускорить его до приемлемых в историческом значении величин. Левая идеология, несмотря на весьма значительные успехи, была дискредитирована как иллюзорная, не дающая реальных работающих ответов на противоречия в рамках господствующей либеральной парадигме.

Споры вокруг левой философии и политических методов велись весь XX век, но спор был фактически прекращен в 1991 году, когда потерпел крах главный элемент левого проекта – Советский Союз. В настоящее время есть некие «левые» идеологии, партии и даже режимы, левизна которых столь же проблематична, как и интеллектуальная состоятельность. Что, кстати, не отменяет ни одного из «левых» вопросов к капиталистической системе. Стоит отметить, что левый проект был самой серьезной альтернативной либерализму, и определенно имел шансы стать основой всей мировой системы в рамках современной эпохи.

Сложнее всего с консервативно-революционными, фашистскими идеологиями, находящимися в стороне от магистрального пути западной цивилизации и пытающимися соединить такие элементы, как технический прогресс, эмансипацию рабочих и женщин, социальную справедливость и одновременно духовные ценности, иерархию, элементы сакральности, присущие традиционному обществу. Наиболее ярко эта идеология выражена в немецком национал-социализме. По словам Л. Повельса «нацизм – это геннонизм плюс танковые дивизии». Такое сочетание не сочетаемого ставит много вопросов к этой методологии, очевидно, что одно время она была очень привлекательна. Немецкие историки К.-Х. Рот, М. Фрезе, Г. Али считают немецкий национал-социализм смелым экспериментом, сочетающим капитализм, социальную политику и элементы традиционного общества. Как очевидно из истории, все режимы этого типа доминировали в странах, в которых модернизация имела незаконченный, затянувшийся характер. Стоит отметить, что консервативно-революционные идеологии оказались как самыми оригинальными, так и самыми недолговечными. Пик их активности пришелся на период, между двумя мировыми войнами и сопровождался реваншизмом по отношению к результатам первой мировой войны. Сегодня элементы консервативно-революционной идеологии мы можем рассмотреть только в государстве Израиль, с его высокой ролью мессианского иудаизма в идеологии государства, и некоторых африканских государствах, как ни экзотично звучит подобное соседство для нашего сознания.

Национализм как самостоятельное идеологическое течение необходимо конечно упомянуть, но не забывая, что это часть иного идеологического содержания. Например, националисты могут быть левыми, консерваторами, демократами. На данный момент большинство националистов являются либералами и демократами. Национализм становится важным когда ущемляется чувство общности, и уходит в тень когда с ним всё благополучно. Как политическое учение это одна из разработанных в рамках либеральной парадигмы концепция «политической общности граждан». Без национализма невозможно организовывать большие социальные общности, защищать коллективные интересы, но организационно это, конечно, только вспомогательная концепция. Национализм сейчас одновременно и переживает расцвет, и одновременно уходит в прошлое, поскольку уходят в прошлое классические «государства-нации» (État-nation).

26 мар. 2012 г.

Девиз государства всеобщего благосостояния: «Хлеб сегодня, голод завтра!»

Проф. Герд ХаберманнО недостатках западной модели государства всеобщего благосостояния (ГВБ), особенно с началом кризиса в зоне евро, говорят все кому не лень. Проблема упомянута, например, в «кандидатской» статье пока еще премьер-министра Владимира Путина «Россия сосредотачивается». «Эра государств всеобщего благоденствия "на чужом горбу" заканчивается», – предостерегает автор. В среду на эту тему в Высшей школе экономики выступил немецкий экономист и публицист, почетный профессор Университета Потсдама Герд Хаберманн – ярый сторонник либеральных ценностей. Slon собрал основные тезисы и аргументы Хаберманна.

Как мы дошли до жизни такой?

  • «Если взять глобальный срез, то в XX столетии вплоть до сегодня, к сожалению, либеральная модель государства не установилась. Было сформировано противное идее вольнолюбия государство социальное, государство всеобщего благоденствия. Политики старались и стараются до сих пор привлечь на свою сторону людей, которые были не столь богаты, которые были социально обойдены чем-то. Они говорили: если есть всеобщее голосование, то можно получить гораздо больше голосов, говоря о национализации определенной части богатства состоятельных людей».

Как выглядит идеальное государство всеобщего благосостояния?

  • «Это не свобода от приказов других людей, не свобода от государственного рабства – это свобода от нужды, которая соединяется с сытым рабством».
  • «Лисица свободна, но вынуждена постоянно бороться за собственную жизнь и обеспечивать себе питание – ловить мышек и так далее. Но при это у нее нет другого хозяина, кроме законов природы... Собака, которая живет на крестьянском дворе, получает ежедневную миску еды, имеет крышу над головой, не мерзнет зимой. Но приходится слушаться хозяина и сидеть на цепи. Это различие между либеральной свободой и свободой от нужды».

Справедливо ли подобное государство?

  • «Государство всеобщего благосостояния обосновывается социальной справедливостью. Со справедливостью это имеет мало общего. Правильнее сказать, оно управляется завистью к везению другого: государство пытается обуздать удачу, которая сопутствует другому человеку».
  • «Социальная справедливость в государстве всеобщего благосостояния – это, по сути, легализованное воровство и мошенничество, которое объясняется необходимостью поддержки социально слабых слоев населения». 
  • В Германии «государство всеобщего благоденствия не национализирует средства производства, не отнимает у предпринимателей то, что они произвели, не забирает у них фабрики. Но они оставляют только треть нетто-дохода рабочего специалиста, а должно бы оставлять две трети». По сути, государство отнимает у занятых значительную часть дохода, которую они могли бы потратить на обустройство своей жизни, чтобы потом вернуть его в виде социальных услуг, – так родители дают детям «карманные деньги». Вместе с деньгами государство забирает у граждан ответственность за распоряжение ими.

О либеральной солидарности

  • «Либеральная солидарность – это добровольная солидарность, это качественная и очень ценная солидарность, ценная поддержка. Когда вы поддерживаете членов своей семьи, поддерживаете друзей, свою родину – вот настоящая солидарность. А государство всеобщего благосостояния, используя принцип так называемой национальной солидарности, применяет национальное перераспределение ко всем гражданам. То есть, вам практически к груди приставляют пистолет, и вы должны слушаться. Государство вас вынуждает. Это никак не связано с моральностью и совестью. Мораль и совесть – дело добровольное. А здесь вас с оружием в руках принуждают к неким действиям».

Социальное государство vs. государство всеобщего благоденствия

  • Цель государства всеобщего благоденствия – экономически создать систему социальной поддержки, обязательную для всех, защитить человека от обычных рисков, которые сопровождают человеческую жизнь (болезнь, несчастные случаи, безработица). Причем речь идет не только о поддержке неимущих, но и тех, кто, в общем, не нуждается в госпомощи.
  • Социальное государство и государство всеобщего благоденствия – разные вещи. Первое поддерживает только тех, кто не может помочь себе сам, второе принуждает всех участвовать в этой системе.

О равенстве возможностей

  • Равенство шансов – «разрушительная утопия», которая пытается дать гражданам равенство не только перед законом, но и имущественное равенство. Возможности людей априори не равны: здоровье, характер, внешний вид, дарования, таланты, окружение, в котором он вырос, время рождения – это имманентная часть самой жизни.
  • Примеры. В ФРГ почти не нужно платить за школу и высшее образование – более 90% учебных заведений находятся в руках государства, остальные контролируются им. Прогрессивной шкалой налога государство «наказывает» успешных и поддерживает неуспешных.
  • Индивидуум рассматривается как слишком слабый для самостоятельности, а государство, как «заботливый отец», берет на себя его риски. Госгарантия заменяет личную ответственность – гражданин становится «социальным подданным». Одновременно подобный гражданин имеет избирательное право, то есть считается достаточно зрелым и умным, чтобы самостоятельно анализировать политические программы, имидж кандидатов, но недостаточно зрелым, чтобы решать проблемы в частной жизни.

Как государство всеобщего благоденствия портит человека

  • Негативно влияет на чувство собственного достоинства и веру в себя. «Энергия человека иссякает, человек все на меньшее осмеливается – это проводит к оглуплению нации». Если человеку не нужно заботиться о себе, он не имеет представления о рынках капитала, о разных «возможностях по созданию социальных гарантий» и так далее.
  • В обществе наступает «моральная зима», «моральный голод»: людям меньше нужна своя семья, свои соседи, церковь, ведь за ближнего не нужно нести ответственность, это уже делает государство. «Я за это плачу, есть профессиональные чиновники, почему я должен думать о собственном соседе? Я прохожу мимо нищего: зачем бросать ему милостыню, государство каждому дает достаточно». 
  • Государство платит пособия на детей в том числе семьям, которые могут себя содержать – получается, что государство отнимает у них средства, чтобы сделать зависимыми от себя.
  • Государство берет на себя семейные функции. Так, женщина принимает меньше участия в воспитании детей, когда есть государственные детские сады и ясли. Это приводит к демографическому спаду. К примеру, немецкое общество регенерируется только на две трети. «К 2200 году в живых останутся два-три немца, которых можно будет увидеть в колбе со спиртом да еще в музее». В Германии получаешь пенсию, даже если ты не успел оставить после себя потомства, при том, что эта пенсия будет зарабатываться детьми других людей.
  • Накопление капитала подменяется его перераспределением. В ГВБ вы фактически лишены возможности накапливать капиталы. Государство разрушает самостоятельность человека, разрушая самое себя – «ползучее обеднение».
  • Государство всеобщего благоденствия ограничивает свободу заключения договоров: законами установлена продолжительность рабочего дня, оплата труда, проводится «политика антидискриминации» и так далее. «Я в свое время женился на блондинке. Были, предположим, и брюнетки – просто карты легли так, а не иначе. Я решил, что брюнетки тоже хороши, но я предпочел небольшую блондинку. Это дискриминация брюнетки? Да, наверное». Государство вмешивается в частную жизнь человека и нарушает его право на заключение контрактов: немецкий гражданин, например, не имеет права отказать чернокожему квартиросъемщику, даже если он хочет поселить у себя немца, владелец кафе – не запрещать людям курить в своем заведении и так далее.

Что дальше?

  • «Гюнтер Эдуард, мой друг и известный немецкий публицист, говорит, что государственный долг и демографическая катастрофа – это два поезда, которые по одной колее движутся навстречу друг другу. И в 2015 году эти поезда в Германии должны столкнуться. Девиз государства всеобщего благосостояния: «Хлеб сегодня, голод завтра!» Равенство для всех означает бедность для всех, и роскошь для тех, кто управляет этой богадельней».
  • В краткосрочной перспективе государства всеобщего благоденствия печальны, однако в долгосрочной, когда «давление проблем станет невыносимым», правительства начнут активно искать пути выхода – тут может встать необходимость либеральных реформ.

Полный текст

2 мар. 2012 г.

Мировой социальный протест: взгляд слева

Напоминание: мнение автора блога не всегда и не во всем совпадает с мнениями авторов цитируемых материалов

image

Хорошо ли, плохо ли закончился для мировых хунт и политических формирований 2011 год? Сказать сложно, но проанализировать попытаемся. Фридрих Энгельс однажды шутливо сравнил счастье с бутылкой «Шато-Марго» разлива революционного 1848 года. Гроздья гнева дали хороший урожай в 2011 году. Это молодое вино разлито в новые меха, а его букет будет выдержан в будущие годы, которые пройдут под знаком новых революций.

Суеверные люди ждут в 2012 году конец света. Хороший повод посмеяться и пошутить за новогодним столом – но не следует забывать: эти социально-психологические настроения, отраженные в блокбастерах на апокалиптическую тему, указывают на глубокую общественную нестабильность, которая является следствием мирового кризиса.

В каком-то смысле эти страхи имеют реальную основу – ведь события последних лет действительно предвещают конец привычного нам миропорядка. Внимая байкам о мистических знамениях и древних пророчествах майя, жители глобализованного мира думают о вполне обыденных и совершенно реалистичных вещах – об угрозе дефолта и экономическом крахе, об инфляции и увольнениях, о сокращении пособий и увеличении пенсионного возраста, о долгах, ценах, и о том, что ожидает их завтра.

Радужные представления о потребительском будущем, построенном на дешевых кредитах, которые еще несколько лет назад придавали смысл жизни многим миллионам людей, сменяются паническим страхом перед завтрашним днем. Это настоящий конец света – в том смысле, что речь идет о конце эпохи неолиберализма, который был торжественно провозглашен завершающей стадией истории человечества. Нам годами внушали, что мир может быть только таким – и вот этот мир распадается на наших глазах. Вопрос о том, что будет после него, заботит теперь не только патентованных левых, но и те самые массы, интересы которых они всегда надеялись выражать.

Революционные выступления прошедшего 2011 года были попыткой ответа на этот вопрос. Волна масштабных социальных протестов, которая прокатилась по всему миру, начавшись с январских бунтов в Тунисе и Египте, по существу, явилась политическим выражением мирового экономического кризиса. Стагнация и коллапс глобальной экономики спровоцировали глубокий кризис существующих социально-политических институтов и самой неолиберальной идеологии – то есть, надстроечных форм экономического базиса капитализма.

Кризис не просто подорвал догматическую веру в эффективность неолиберальных экономических схем. Он наглядно демонстрирует, что существующая политическая система всецело ориентирована на обслуживание и поддержку неолиберальной экономики, в интересах социальных элит – ради их обогащения и господства над остальными слоями общества. А представители разных политических сил одинаково выражают этот общий интерес правящего класса, который в корне противоречит интересам общественного большинства. Политическая демагогия либерализма, с ритуальными заклинаниями о «демократических правах и свободах» начала терять прежнее безраздельное господство над массовым сознанием, где она полностью доминировала в девяностых и «нулевых». Ведь миллионы людей остро ощутили дефицит социальных прав и свобод, которых приносят в жертву кризису через циничную «политику экономии», спасая капиталы банкиров за счет кошельков обывателей.

Результатом этого стало «яростное отрицание системы представительства», как характеризовали эти настроения Антонио Негри и Майкл Хардт. «Ни Мубарак, ни Бен Али, ни банкиры с Уолл-стрит, ни медиа-элита, ни президенты, ни губернаторы, ни депутаты, ни избранные чиновники – никто из них не представляет нас» – формулируют они посыл этого массового недовольства традиционными, которое проявляет себя практически повсюду: в США и в России, в Украине, в Евросоюзе, в Израиле и в арабском мире.

За этим недоверием к политикам и банкирам, безусловно, кроется растущее недоверие ко всей представленной ими системе экономических и социально-политических отношений. Однако, этот очевидный кризис капитализма одновременно с ясностью указал на системный кризис антикапиталистической альтернативы – что наглядно продемонстрировали мировые протесты 2011 года.

Приятная эйфория от массовых выступлений, от их частных успехов и впечатляющей географической широты, не может скрыть этой общей проблемы. С одной стороны, участники глобального протеста крайне смутно представляют себе проект нового общества, которое, по их мнению, должно прийти на место обанкротившейся системы капитализма. А эта идеологическая неопределенность и увлечение утопическими, маниловскими сценариями общественных реформ, мешает сформулировать программу действий, чтобы предложить ее недовольным массам – о чем очень точно говорит сейчас Славой Жижек:

«Проблема капитализма была одной из наиболее важных на протяжении ХХ-го века. Затем в последние десятилетия традиционные левые перестали ее поднимать, сконцентрировав усилия на конкретных проблемах, вроде расизма и сексизма. Но ведь проблема-то осталась, и я утверждаю, что старые варианты ответов на этот вопрос более не работают. Поэтому, как отмечают и критики левых, и симпатизирующие им люди, ощущается определенный дефицит конкретных предложений – если не считать абстрактных лозунгов, вроде испанских «возмущенных», требующих, чтобы «деньги служили людям, а не люди деньгам» – под этим мог бы подписаться и любой фашист… Речь идет не только о государственном социализме или социал-демократическом государстве всеобщего благоденствия – но также и о левых утопиях о «горизонтальной организации», локальных сообществах, прямой демократии, самоорганизации. Все это, полагаю, не работает».

С другой стороны, как показали протесты 2011 года, у левых всё еще нет инструментов политического действия, которые позволили бы претворить в жизнь программу общественных преобразований. Негри и Хардт вслух мечтают о «новых формах реальной демократии», которые должны родиться из стихии протестов, будто Афродита из пены бушующего моря – но ничего не говорят о том, каким образом эти формы смогут утвердиться в обществе, заменив собой буксующую ныне систему «представительской демократии».

Этот острый кризис политической субъектности левых является одним из наиболее показательных результатов революционных событий. Ведь очевидно, что дискредитированные кризисом элиты отнюдь не собираются добровольно передавать власть в руки «недовольных». Они игнорируют протесты – или попросту разгоняют их силами полицейских нарядов. Политика – это реальное соотношение реальных сил. Огромный мировой резонанс движения «оккупай» не помешал властям ликвидировать протестный лагерь в Зуккоти-парке, через обыкновенное решение суда с гербовой печатью на бумажке, подкрепленное полицейскими патрулями Нижнего Манхэттена. Миллионы американцев искренне сочувствовали участникам этого самого популярного движения последних десятилетий. Однако его представители так и не выработали организационных форм, которые позволили бы перевести это сочувствие в политическое действие – превратив разрозненную массу недовольных в организованную силу, способную не только защитить свое право на публичный протест, но и претендовать на то, чтобы самостоятельно осуществлять управление страной.

«Проблема в том, что переход от стихийного возмущения к организованной борьбе, это и есть самое большое чудо, которое мы должны осуществить в данный исторический момент – и сами до конца не знаем, как. В том смысле, что рецепты, наработанные историей, верны, но недостаточны. Нужно что-то еще, какой-то «пятый элемент» политического действия. Некий консолидирующий проект, способный вызвать процесс стихийной политической самоорганизации снизу – в дополнение к нашим усилиям сверху. Как ленинские «Апрельские тезисы», как лозунг республики, ставший у Робеспьера социальным лозунгом. Что-то из области политической интуиции, когда настроения и потребности масс консолидируются в одной решающей формуле» – заметил в переписке с автором этой статьи Борис Кагарлицкий.

Вопрос в том, способны ли мы выработать сейчас эту формулу? В то время, как буржуазия консолидируется перед лицом угрозы своему безраздельному классовому господству, левые антикапиталистические группы продолжают пребывать в бессильном и разрозненном состоянии. В этом смысле особенно показателен пример Греции, где левые избивают друг друга, вместо того, чтобы решиться на попытку взять власть в этой наиболее ослабленной кризисом стране – пока местные элиты формируют коалиционный кабинет, чтобы спасти от краха неолиберальный режим.

Инфантильность и маргинальное прозябание левых резко контрастирует с значением и масштабом задач, которых ставит сейчас перед нами история. Нужно признать, что мы не в силах ответить на эти вызовы. Ведь именно кризис левой субъектности объясняет тот факт, что протестные выступления 2011 года нередко проходили под либеральными лозунгами – а имперские хищники и оппозиционные группировки либеральной буржуазии практически повсеместно пытаются использовать их в своих интересах, идущих вразрез с интересами протестующих масс.

Эти события нередко сравнивают с волной европейских буржуазно-демократических революций 1848 года, в которых участвовали представители разных социальных слоев, невзирая на противоречия в своих лозунгах и классовых интересах. Это верно – в том смысле, что современные левые обязаны, преодолевать сектантские настроения, активно участвуя в массовых уличных протестах. Но нельзя забывать, что, начавшись февральским восстанием против «короля-буржуа» Луи-Филиппа, французская революция 1848 года уже в июне закончилась расстрелом парижских рабочих, которых убивали их вчерашние союзники, либералы-республиканцы. Принимая участие в нынешних выступлениях, левые обязаны последовательно проводить в них собственную политическую линию, выдвигать свои лозунги, выработать левую политическую программу и бороться за то, чтобы она стала программой движения разоренных кризисом масс. В противном случае, буржуазия использует энергию народных протестов во внутренней конкурентной борьбе – а затем постарается брутально подавить этот протест, как это недавно случилось в Египте.

В конечном счете, от этого зависит успех будущих массовых акций. Ведь победа либеральной фракции оппозиционеров, по существу, будет означать продолжение нынешнего экономического курса и сохранение существующего порядка – под новой демократической вывеской, но за теми же щитами полицейских кордонов. Только левая политика позволяет ставить на повестку дня вопрос системных общественных изменений, превращая стихийный бунт в настоящую социальную революцию.

http://prawda.org.ua/4758

27 июл. 2011 г.

Либерализм – это просто ширма

Профессор Тейво Тейвайнен

Тейво Тейвайнен – профессор мировой политики в Хельсинкском университете

Многие люди пребывают в иллюзии, что либеральные идеи являются идеологической основной капитализма. В действительности бóльшая часть настоящего капитализма базируется на нелиберальных идеях.

Например, «свободная торговля» во многом состоит из сделок, которые заключаются внутри могущественных корпораций, а не между ними. Это называется межфирменной торговлей, которая, по оценкам ОЭСР, составляет более 50% всей международной торговли.

Цены часто определяются в результате решений, которые принимаются в отделах стратегического планирования этих корпораций, а не регулируются «невидимой рукой рынка», как гласят классические трактаты об экономических законах. Этот феномен называется трансфертным ценообразованием, и он имеет любопытное сходство с административным регулированием цен в Советском Союзе. В этом контексте нельзя сказать, что «либерализация» торговли предполагает переход процессов принятия решений в отношении торговли товарами из сферы политического планирования в сферу экономической свободы.

Это обстоятельство также сбивает с толку многие левые силы. Большинство из них используют термин «неолиберализм» с целью критики капитализма, что помогает укорениться идее о взаимосвязи капитализма и либеральных свобод. Левые до сих пор не догадываются, что они тоже могли бы использовать либеральные идеи о свободе, но с другой целью – для критики капиталистической действительности.

Здесь может быть полезной аналогия с советским прошлым. В советское время наблюдалось несоответствие между учебниками марксизма-ленинизма, провозглашавшими правление рабочих, и иерархически организованной системой социалистической номенклатуры. В той же мере сегодня мы наблюдаем несоответствие между идеалистической картиной мира неоклассической школы, предусматривающей существование либеральных свободных рынков, и реальным иерархически организованным капитализмом, который во многих отношениях является плановой экономикой.

Если левые силы это осознают, то глобальная демократия может стать идеологической платформой, на основе которой недемократический капитализм может быть заменен иным типом социальных отношений, основанным на демократии и свободе. Конечно, это совсем не является обязательным исходом нынешней ситуации. Системы управления и организации общества в будущем могут быть еще более иерархическими, чем мы себе представляем сегодня.

Полный текст

28 мар. 2011 г.

Защита прав людоеда, или Либеральный фундаментализм

Некоторые замечательные принципы в реальности оборачиваются своей противоположностью. Принцип «надо защищать права каждого человека» — один из них.

Волкодав — прав.
Людоед — нет.

Петр Саруханов — «Новая»

Юлия Латынина

Новая идеология господствует в мире, и имя этой идеологии — либеральный фундаментализм. Либеральный фундаментализм отрицает за государством право вести войны и арестовывать людей, зато считает, что государство должно обеспечить всех деньгами, жильем и образованием. Либеральный фундаментализм называет любое западное государство — диктатурой, а любого террориста — жертвой западного государства.

Либеральный фундаментализм отрицает право на насилие за Израилем и признает его за палестинцами. Либеральный фундаменталист громко обличает США, убивающие мирное население в Ираке, но если ты напомнишь ему, что в Ираке мирное население убивают прежде всего боевики, он посмотрит на тебя так, словно ты сделал что-то неприличное или пукнул.

Либеральный фундаменталист не верит ни одному слову государства и верит любому слову террориста.

Как получилось, что монополию на «западные ценности» присвоили себе те, кто ненавидит открытое общество и потворствует террористам? Как получилось, что под «европейскими ценностями» подразумевается нечто, что показалось бы Европе XVIII-XIX веков глупостью и демагогией? И чем это кончится  для открытого общества?

Лори Беренсон

Лори БеренсонВ 1998 году Amnesty International признала некую Лори Беренсон политической заключенной.

Лори Беренсон была американской левой активисткой, которая в 1995 году приехала в Перу и там стала ходить в парламент и брать у депутатов интервью. Интервью эти, по странному совпадению, нигде так и не появились. В парламент Лори Беренсон ходила вместе с фотографом Нэнси Гильвонио, которая, опять-таки по странному совпадению, была женой Нестора Карпы — второго по старшинству лидера террористической группировки «Движение имени Тупака Амару».

Вместе с Нэнси она и была арестована. Дом американки оказался штаб-квартирой террористов, готовивших захват парламента. В нем нашли планы парламента, полицейскую форму и целый арсенал оружия, в том числе 3 тысячи брусков динамита. При штурме были убиты трое террористов, а четырнадцать были захвачены живьем. Когда Беренсон предъявили публике, она громко закричала, сжав кулаки: «Тупак Амару» не террористы — они революционеры».

Судил Лори Беренсон судья в капюшоне, потому что у «Движения Тупака Амару» в это время была привычка расстреливать судей, которые выносят им обвинительные приговоры. На суде Лори Беренсон заявила, что она ничего не знала. Как, ее фотограф — жена Карпы? Да она понятия не имела! Как, ее дом — штаб-квартира террористов? Что вы говорите, она не в курсе! А где же ее репортажи? Так она их готовила-готовила, но кровавый перуанский режим украл все ее заметки.

Уверения Лори Беренсон не показались убедительными ни перуанскому суду, ни американскому конгрессу, который не стал вступаться за соотечественницу. Однако они показались, видимо, убедительными Amnesty International. Борцов за права человека не остановило даже то, что когда в декабре 1996-го «Движение им. Тупака Амару» захватило японское посольство, то в списке членов движения, освобождения которых требовали террористы, имя Лори Беренсон стояло на третьем месте.

Moazzam Begg

Моаззам БеггМоаззам Бегг, англичанин пакистанского происхождения, член «Аль-Каиды», переехал в Афганистан в 2001 году. Как писал сам Бегг, «я хотел жить в исламском государстве, свободном от коррупции и деспотизма». Афганистан под властью талибов показался Беггу именно таким, истинно свободным и прекрасным местом.

До своего переезда в Афганистан Бегг, по его собственному признанию, прошел подготовку по крайней мере в трех террористических лагерях. Он также побывал в Боснии и содержал в Лондоне книжный магазин, где продавались книжки о джихаде. Самой популярной книжкой в магазине была «Защита исламской земли», написанная одним из основателей «Аль-Каиды» Абдуллой Аззамом.

После того как американцы вошли в Афганистан, Бегг скрылся вместе с бен Ладеном в Торо-Боро, а затем переехал в Пакистан. Арестовали его потому, что в тренировочном лагере «Аль-Каиды» в Дерунте был найден банковский перевод на имя Моаззама Бегга.

Бегг провел несколько лет в Гуантанамо и в 2005-м вышел на свободу. После этого он стал одной из суперзвезд Amnesty International. На деньги Amnesty он ездил по Европе с лекциями о том, как его пытали кровавые американские палачи.

Amnesty International не смутило то, что одновременно с правозащитной деятельностью Бегг продолжал заниматься прямой пропагандой терроризма. В качестве президента «Исламского общества» (все предыдущие президенты которого сели за терроризм) он организовывал в Великобритании лекции Анвара аль-Авлаки (по видеотрансляции, естественно, ибо в случае физического появления на территории Соединенного Королевства аль-Авлаки был бы арестован).

Amnesty International не смутило и то, что рассказы Бегга о невыносимых пытках в Гуантанамо в точности совпадают с инструкциями т.н. Manchester Manual «Аль-Каиды» и отвечают практике «таккийи», — то есть умышленной лжи неверным, к которой исламский фундаменталист не может, а обязан прибегать.

Не смутило Amnesty и то, что рассказы эти противоречат здравому смыслу. Если бы человека с биографией Бегга действительно подвергали пыткам, то он наговорил бы на три пожизненных срока.

Зато когда сотрудница Amnesty International Гита Сангал публично напомнила, что вообще-то Бегг — член «Аль-Каиды», она была уволена. Правозащитное сообщество объявило Гиту Сангал персоной нон грата, и в отличие от Моаззама Бегга, она не смогла найти поддержку ни у одного адвоката, защищающего права человека.

Колумбия

В 2002 году президентом Колумбии был избран Альваро Урибе.

К этому времени Колумбия представляла из себя failed state («недееспособное государство». — Прим. ред.). Не меньше 10% страны контролировалось левыми повстанцами, за которыми стояли десятилетия институционализированного насилия. Пабло Эскобар, будущий основатель Медельинского картеля, в семилетнем возрасте чуть не стал жертвой повстанцев, вырезавших его родной город Титириби.

Именно левые повстанцы, Chusmeros, завели привычку под названием «колумбийский галстук» — это когда у человека разрезали шею и через горло вытаскивали язык. Еще было популярно Corte de Florero, или Цветочная ваза, — это когда отрубленные руки-ноги человека втыкали в его разрезанный живот. В 50-х годах Chusmeros убили 300 тыс человек.

Ответом на левый террор при бессилии правительства стал террор правый; в разных провинциях люди объединялись в полуавтономные отряды самообороны. К началу XXI века в Autodefencas Unidas de Colombia состояло более 20 тыс бойцов. Левые финансировались из наркотрафика. Правые — тоже. Когда Пабло Эскобару понадобилось уничтожить свои судебные дела, хранившиеся в Верховном суде, он просто заплатил повстанцам из М-19, и те в 1985-м захватили, а потом сожгли здание суда с 300 заложниками.

Еще были наркокартели. Еще были похитители людей, которые крали самых богатых, в т.ч. прежде всего наркоторговцев.

Харизматический трудоголик и аскет, Урибе сделал невозможное: он воскресил разрушенное государство. За два года, с 2002-го по 2004-й, количество террористических актов и похищений людей в Колумбии упало вдвое, количество убийств — на 27%.

К началу президентства Урибе в Колумбии действовало 1300 гуманитарных и некоммерческих организаций. Многие из них оказывали помощь левым повстанцам; в 2003 году президент Урибе впервые позволил себе назвать кошку кошкой и призвал «защитников терроризма» «перестать трусливо прятать свои идеи за правами человека».

Что тут началось! Amnesty International и Human Rights Watch засыпали США и Европу петициями, которые требовали бойкотировать Колумбию и ее «политику, которая ведет к углублению кризиса с правами человека в стране» (Amnesty International), а также «воздержаться от поддержки законодательства, которое позволит военным проводить беззаконные аресты и обыски» (HRW).

В мае 2004 года президент Урибе конкретно обвинил иностранных правозащитников из Peace Brigades International и Fellowship Of Reconciliation, поддерживавших «Мирную коммуну» в Сан Хозе де Апартадо в пособничестве наркотеррористам из FARC.

Визг правозащитных организаций по этому поводу побил все рекорды; когда спустя месяц та же FARC вырезала 34 крестьянина в Ла Габарра, Amnesty International скромно промолчала.

Прошло шесть лет; второй по старшинству террорист из FARC, Даниэл Сьерра Мартинез по кличке Самир, перешел на сторону правительства и рассказал Мэри О’Греди из Wall Street Journal, какую неоценимую услугу оказывали наркотеррористам «Мирная коммуна» в Сан Жозе де Апартадо вкупе с Peace Brigades International и Fellowship Of Reconciliation.

По словам Мартинеза, дело с пропагандой в «Мирной коммуне» было поставлено так же хорошо, как у ХАМАС: под предлогом «мирности» коммуна отказывалась допускать на свою территорию правительственные войска, но всегда предоставляла убежище FARC, в случае если террориста убивали, его всегда выставляли мирным жителем.

Mungiki

В 2009 году основатель Wikileaks, эксцентричный австралийский компьютерный гений Джулиан Ассанж получил премию Amnesty International за свое участие в расследовании внесудебных расправ в Кении: в 2008-м «эскадроны смерти» убили там около 500 человек.

Получая премию, Ассанж назвал доклад об этих расправах «признаком силы и роста кенийского гражданского общества». «Разоблачение этих убийств, — сказал Ассанж, — стало возможно благодаря грандиозной работе таких организаций, как Oscar Foundation».

К сожалению, г-н Ассанж забыл упомянуть об одной важной детали. Убитые были членами «Мунгики». Это сатанистская секта, к которой могут принадлежать только представители племени кикуйю.

Секта отрицает христианство и требует возврата к традиционным африканским ценностям. Во что именно верят члены секты, сказать сложно, потому что наказание за разглашение тайны — смерть. Во всяком случае, известно, что они пьют человеческую кровь и приносят в жертву двухлетних детей. «Мунгики» занималась беспощадным рэкетом и сплошным террором — только в июне 2007-го в рамках своей кампании террора секта убила свыше 100 человек.

Джулиан Ассанж провел в Кении несколько лет и не мог не знать, что власти Кении прямо обвиняли Oscar Foundation в том, что она является ширмой для «Мунгики».

Что все это значит?

Как все это понять? Может быть, в Amnesty International на самом деле сидят скрытые сторонники «Мунгики» и по ночам приносят в жертву двухлетних детей?

Вряд ли. Во-первых, в «Мунгики» состоять могут только кикуйю. Во-вторых, члены сатанистского культа не могут быть одновременно членами «Аль-Каиды».

Может быть, Amnesty International и другие правозащитные организации — это просто блаженные, которые не могут перенести даже малейшего насилия? Вряд ли. Потому что хотя правозащитники активно критикуют тех, кто истребляет людоедов и террористов, они не торопятся прийти в тренировочный лагерь «Аль-Каиды» и проповедовать ненасилие там.

Откуда берется эта интеллектуальная трусость, необыкновенная неспособность к нравственной арифметике?

HRW

Франциск Ассизский дал обет вечной нищеты и проповедовал птичкам. Но уже при его преемнике францисканский орден стал одним из богатейших и вовсе не бескорыстных институтов Европы. С правозащитным движением к концу XX века произошло то же, что с францисканским орденом.

Старейшая и известнейшая из правозащитных организаций, Human Rights Watchs, была создана Робертом Бернстайном в 1978-м, чтобы следить за тем, как СССР выполняет Хельсинкские соглашения. Но в 1992 году СССР развалился, а HRW осталась жива. Более того, она только выросла; бюджет ее составляет десятки миллионов долларов, представительства находятся в 90 странах.

А 19 октября 2009 года произошел грандиозный скандал: восьмидесятилетний основатель HRW выступил в The New York Times со статьей, в которой упрекал HRW в измене принципам и последовательной поддержке ХАМАС и «Хезболлы», при постоянно пристрастном и несправедливом отношении к Израилю.

Два приема, которые HRW использует для постоянной критики Израиля, очень просты. Первый — это отказ от изучения причин конфликта. «Мы не изучаем причины конфликта, — говорит HRW, — мы изучаем, как стороны конфликта соблюдают права человека».

Здорово! Представьте себе, что вы — женщина, на которую в лесу напал маньяк, а вы сумели его застрелить. С точки зрения правозащитников из HRW, вы и будете виноваты.

Позиция «мы не изучаем причину» заведомо ставит агрессора-террориста, располагающего меньшими ресурсами, в выгодное положение по сравнению с государством, которое отвечает на террор.

Второй прием еще проще — это передергивание, умолчание и ложь. Так, в отчете 2007 года HRW заявила, что у «Хезболлы» нет привычки «использовать население как живой щит», и одновременно заявила, что у нее есть свидетельства о том, что израильская армия «намеренно делала своей мишенью мирное население». Когда в 2002 году эпидемия взрывов палестинских смертников достигла пика, HRW публиковала пресс-релизы о нарушениях прав человека Израилем. HRW понадобилось еще 5 месяцев, чтобы выпустить отчет по террористам-смертникам, и 5 лет, чтобы выпустить отчет о обстрелах Израиля с территории Газы.

В 2009 году HRW отправилась в Саудовскую Аравию, где собирала деньги на антиизраильские отчеты. Дело с правами человека в Саудовской Аравии обстоит несколько хуже, чем в Израиле. К тому же Саудовская Аравия является крупнейшим спонсором терроризма. Но HRW это не смутило.

Точно такую же позицию занимает HRW на Шри-Ланке, где правительственные войска борются против «Тигров освобождения Тамил-Илама», жесточайшей террористической организации, убившей десятки тысяч людей и использующей тамилов в качестве живого щита. При любой попытке наступления правительственных войск HRW немедленно заявляет о том, что правительственные войска наносят удары по мирным жителям.

Amnesty International

Вторая старейшая и известнейшая правозащитная организация — это Amnesty International. Ее основал в 1961 году адвокат Петер Бененсон; причиной основания послужила статья о двух португальских студентах, которых бросили в тюрьму на семь лет за то, что они «выпили тост за свободу». Amnesty следила за тем, чтобы узники совести в Европе были освобождены, а политические заключенные получали справедливый суд.

Но к началу 90-х узники совести в Европе перевелись, а между тем размеры Amnesty (как и францисканского ордена) только возросли: 2,2 млн членов в 150 странах. Возник вопрос: где взять узников совести, права которых надо защищать? Конечно, Amnesty вела кампании и за права женщин, и против глобального потепления, но все-таки, согласитесь, это не то: главный спрос у людей совестливых всегда будет на узников совести, причем желательно в Европе или в Америке: в Конго это как-то далеко и неинтересно.

И Amnesty отыскала своих узников совести: в Гуантанамо. Уже с 1986 по 2000 год страной, которой было посвящено наибольшее количество отчетов Amnesty, были США — 136 отчетов, на втором месте был Израиль. Такие милые государства, как Уганда или Конго, вовсе не входили в десятку самых главных нарушителей прав человека.

А после того как США объявили «войну террору», Amnesty тоже объявила свою кампанию: Counter terror with justice («Противостоять терроризму по закону». — Прим. ред.). И как вы понимаете, главным злодеем в этой кампании оказались не террористы. А те, кто с терроризмом борется. Кто больше борется — тот и больший злодей.

Из двадцати новостей этого раздела (по состоянию на 20 декабря 2010 года) одна касается Турции, одна — Ливии, одна — Йемена (Amnesty требует от Йемена stop sacrificing human rights as they confront Al-Qa’ida), еще одна — Пакистана (Amnesty возмущена тем, что пакистанские власти не защищают права человека в районах, занятых талибами, хотя очень трудно понять, как они могут это сделать. Ведь если пакистанские военные поведут наступление на талибов, то от них потребуют stop sacrificing human rights as they confront Al-Qa’ida). Еще две посвящены Великобритании, а остальные 14 — Гуантанамо, ЦРУ и США.

Трудно бороться против террора. Для этого надо ползать на брюхе по горам, прыгать с парашютом, рисковать жизнью. Хорошо и просто бороться за справедливость для террористов: для этого достаточно рассылать пресс-релизы о том, что в Гуантанамо творится «daily injustice» («ежедневное беззаконие») и что «president Obama’s administration has failed to match its words with concrete action when it comes to accountability and remedy for human rights violations committed in the name of «countering terrorism» («администрация президента Обамы оказалась не в состоянии подкрепить свои слова конкретными действиями, когда дело доходит до отчета о нарушениях прав человека, совершенных во имя «борьбы с терроризмом»).

Amnesty объясняет свою политику так: мы, мол, чаще пишем о развитых государствах, потому что положение дел в них является ориентиром для всего человечества. Боюсь, что реальное объяснение тут другое. Критиковать США куда безопасней, чем критиковать настоящих людоедов. Да и спонсоров для критики США найти гораздо легче.

Есть простая человеческая логика: волкодав — прав, людоед — нет. Есть логика правозащитников: волкодав не прав, потому что он нарушил права людоеда. А с людоеда мы спрашивать не будем.

Идеология международной бюрократии

Такое критическое отношение к собственной цивилизации в истории Запада существовало не всегда. В XVII–XIX веках Европа завоевывала мир и вовсе не переживала из-за нарушенных ею прав народов. Когда Кортес увидел кровавые жертвоприношения ацтеков, он не впал в умиление по поводу «уникальных местных обычаев», которые надо сохранить. Когда англичане отменили в Индии обычай сожжения вдов, им не пришло в голову, что они нарушают права этих вдов, желающих последовать за мужьями.

Время, когда это отношение появилось и, более того, стало почти общепринятым дискурсом для интеллектуальной элиты Запада, можно назвать совершенно точно: это 30-е годы, время, когда Сталин финансировал Коминтерн и строил планы завоевания всего мира. Вот тогда-то в большом количестве на Западе появились «полезные идиоты» (по выражению Ленина), которые обладали одним странным качеством: усердно критикуя «кровавый буржуазный режим», они почему-то в упор не замечали ГулАГа.

Это странное интеллектуальное поветрие продолжилось и дальше, например, во время войны во Вьетнаме. Левая элита изо всех сил обличала «зверства американской военщины». Тот мелкий факт, что войну начали не американцы, а коммунисты и что для вьетконговцев сплошной террор был просто тактическим приемом, — левые как-то не замечали.

Классическим примером тому может служить знаменитая фотография, сделанная фотографом Эдди Адамсом. На ней вьетнамский генерал Нгуен Нгок Лон пускает пулю в связанного вьетконговца Нгуен Ван Лема. Фотография облетела весь мир как символ жестокости империалистов. Правда, Эдди Адамс потом рассказал, что вьетконговца убили, вытащив из дома, где он буквально за минуты перед этим вырезал целую семью, — но это для левых было уже неважно.

Современное правозащитное движение на Западе идеологически выросло из крайних левых.

И если исторически крайние левые были пешками в руках тоталитарных режимов, то теперь либеральный фундаментализм стал пешкой в руках террористов и людоедов.

Идеалы FARC, «Аль-Каиды» или африканских каннибалов очень отличаются друг от друга. Одни хотят построить коммунизм, другие — царство Аллаха, третьи хотят вернуться к традиционным ценностям в виде колдовства и каннибализма. У них есть только одно общее: ненависть к нормальному западному государству. Эту ненависть значительная часть либеральных фундаменталистов разделяет с террористами.

«Так, собственно, чего беспокоиться? — спросите вы. — Если «борцы за мир» и «полезные идиоты» не смогли одолеть Запад, когда за их спиной стояли могучие тоталитарные спецслужбы, под силу ли им это сейчас?»

Проблема заключается в том, что еще полвека назад «борцы за мир» были в основном идеалистами, которых по мере надобности использовали тоталитарные режимы. Сейчас «борьба за права человека» превратилась в философию целого класса — класса международной бюрократии.

«Нефть в обмен на продовольствие»

Вот, знакомьтесь, знатный борец за права человека Дэнис Холидей, глава гуманитарной миссии ООН в Ираке, а потом — участник «флотилии Свободы», пытавшейся прорвать израильскую блокаду сектора Газа. После того как ООН отменила программу «Нефть в обмен на продовольствие», г-н Холидей сложил с себя полномочия, публично заявив, что ООН и Джордж Буш занимаются геноцидом против «невинного населения Ирака».

После этого г-н Холидей снял фильм о 500 тысячах иракских детей, которые умерли из-за нациста Буша. Когда журналист Дэвид Эдвардс спросил борца за права человека Дэниса Холидея, а не воровали ли лекарства иракские чиновники, Холидей даже возмутился: «there’s no basis for that assertion at all» («Нет никаких оснований для такого утверждения»).

Когда журналист Дэвид Эдвардс спросил, почему в то время когда иракские дети умирают без лекарств, на курируемых Холидеем складах ООН скопились десятки тысяч тонн не розданных лекарств, Холидей, не моргнув глазом, ответил, что эти лекарства надо давать в комплексе: «The warehouses have stores that cannot be used because they are waiting for other components that are blocked by the Sanctions Committee» («На складах есть запасы, которые не могут быть использованы, потому что ждут компонентов, заблокированных Комитетом по санкциям»).

Холидей был не единственным бюрократом в ООН, недовольным отменой программы «Нефть в обмен на продовольствие». Его преемник, Ханс фон Спронек, тоже ушел в отставку, публично воскликнув: «Как долго еще гражданское население Ирака будет подвергаться наказанию за нечто, чего оно не совершало?» Через два дня после отставки фон Спронека его примеру последовала глава World Food Programmе in Iran.

Странное дело. С точки зрения здравого смысла ответственность за насилие и нищету несут те, кто является причиной насилия и нищеты. В Ираке это был Саддам Хусейн. Но гуманитарные бюрократы из ООН поступали другим образом: ответственность за происходящее в Ираке они возлагали на весь мир, а не на кровавого диктатора, а сами в это время вместе с кровавым диктатором пилили деньги в рамках программы «Нефть в обмен на продовольствие».

И тут такая маленькая проблема: чтобы деньги можно было пилить, народ должен страдать.

Голод в Эфиопии

Голод в Эфиопии в середине 80-х вызвал необыкновенную активность гуманитарных организаций. Только в 1985 году концерт Live Aid, в котором участвовали Боб Дилан, Мадонна, Queen, Led Zeppelin, собрал в помощь голодающей Эфиопии 249 млн долларов. Концерт был организован Бобом Гелдофом, бывшим рок-певцом, ставшим еще более известным антрепренером, специализирующимся на помощи голодающей Африке. Еще сотни миллионов собрала организация Christian Aid.

Ничему миллионы не помогли: от голода умерло свыше миллиона человек. А в марте 2010 года разразился скандал: бывший эфиопский мятежник Арегави Берхе, поссорившись с бывшим главой мятежников, а ныне главой Эфиопии Мелесом Зенави, заявил BBC, что 95% гуманитарной помощи пошло на закупку оружия.

Его заявление вызвало бурю возмущения. Боб Гелдоф заявил, что в словах Берхе «нет ни грана правды». Макс Пеберди, представитель Christian Aid, заявил, что помощь никак не могла быть украдена, и даже в красках живописал, как он за наличные покупал зерно у торговцев.

В ответ один из боевиков, продававших у Пеберди зерно, рассказал, как он притворялся мусульманским торговцем. Звали боевика Гебремедин Арайя. По словам Арайи, под мешками с зерном лежали мешки с песком, и наличные, которые Арайя получил за зерно, тут же были переданы на закупку оружия.

Проблема голода в Эфиопии заключалась не только в том, что от него умерло свыше миллиона человек. Но в том, что и правительство, и мятежники намеренно переселяли людей, чтобы под предлогом их страданий выжать больше денег из НКО. Получение денег от НКО было не следствием, а целью этого намеренно устроенного голода.

То же самое происходит и в секторе Газа. ХАМАС (а до него ООП — Организация освобождения Палестины) держит население в нищете, чтобы пользуясь этой нищетой как моральным рычагом выбивать деньги у гуманитарных и бюрократических организаций. В результате ХАМАС и НКО становятся тем насосом, которым накачивают деньги из мира в сектор Газа, а нищета его населения — атмосферным давлением, благодаря которому насос работает.

Понятно, что при таком положении дел HRW и другие НКО будут всегда на стороне ХАМАС.

Ведь если господин Холидей и Ко предложат гуманитарную помощь народу Израиля, то их услуги не примут. Защиту народа Израиля обеспечивает государство Израиль, а не борцы за права человека. А государство Израиль не заинтересовано в том, чтобы превратить свой народ в бомжей, с помощью несчастий которых политическая элита будет вымогать и пилить деньги.

Часть истеблишмента

Вот это, пожалуй, самое опасное. Либеральные фундаменталисты, точно так же как климатические алармисты, позиционируют себя как противники истеблишмента. На самом деле они давно являются интегрированной частью истеблишмента, при этом самой злокачественной его частью — международной бюрократией.

Мы часто ругаем государство и бюрократию. Но государство, какое ни есть, заинтересовано в защите своих граждан и решении их проблем. Международная бюрократия не несет ответственности ни перед кем.

Нам говорят, что гуманитарные организации помогают там, где есть голод и насилие. Но на практике происходит ровно обратное: там, куда приходят гуманитарные организации, голод и насилие длятся вечно.

Поэтому правительства, пытающиеся справиться с террористами, как в Колумбии, неизменно оказываются главным объектом критики защитников прав человека.

И, наоборот, союзниками НКО становятся самые страшные режимы — такие как в секторе Газа или в Эфиопии — не способные организовать в своей стране экономику, но способные на организацию насилия и голода с целью получения денег от международного сообщества.

Борьба за права человека привела к появлению нового вида терроризма: это террористы, которые, как ХАМАС, не столько стремятся уничтожить чужих детей, сколько стремятся сделать так, чтобы ответный израильский удар уничтожил гораздо больше палестинских детей. Борьба за права человека привела к новому виду псевдогосударства: это жуткие анклавы, управляемые чудовищными режимами, которые не выжили бы в нормальном мире и были бы завоеваны или уничтожены. Но деньги от НКО и запрет на войну против таких анклавов позволяют держать их население в нечеловеческих условиях, а их элите — пользоваться абсолютной властью.

Заключение

Основной тезис human rights movement очень прост. Надо защищать права человека, кем бы он ни был. Я должна сказать, что этот тезис порочен по своей сути. Он противоречит основной аксиоме человеческого поведения: зло должно быть наказано. Человек должен делать выбор.

Он противоречит всему, чему нас учат о герое, добре и зле мифы и литература. С точки зрения прав человека Геракл не герой, а военный преступник. Он не соблюдал права Лернейской гидры и права царя Диомеда, скармливавшего людей своим лошадям.

С точки зрения прав человека Одиссей — военный преступник; без суда убил Полифема, причем вторгшись на его, Полифема, территорию. Тезей, Персей, Зигфрид, Ёсицунэ — все они преступники. Гильгамеша надо судить в Гааге, а принца Гамлета, убившего без суда своего отчима, внести в черные списки Amnesty International.

Всех, кого человечество называет героями, правозащитники должны считать военными преступниками.

Защита прав человека ставит крест на самом понятии войны, ибо война — это когда убивают без суда. Это, конечно, хорошо, отказаться от войны, но что делать, если от нее не отказывается ваш противник? Если мне не изменяет память, это не американские шахиды на арабских «Боингах» врезались в Каабу, дело было немного наоборот.

Если бы во времена Второй мировой существовал CNN, то союзники никогда бы не выиграли у Гитлера. «После дрезденских бомбардировок с экранов не сходил бы Геббельс с трупами дрезденских детей на руках», — заметил мне ехидно Гарри Каспаров в частном разговоре.

Если всякую войну признавать нарушением прав человека, это приводит к удивительному следствию: виноватой становится защищающаяся сторона. Ведь, согласитесь, это логично: если не отвечать на нападение, то и войны не будет. Значит, виноваты не те, кто напал, а те, кто вздумал защищаться.

У либеральных фундаменталистов благие намерения. Но благими намерениями вымощена дорога в ад. Мы 70 лет жили в стране, у которой тоже были благие намерения. Эта страна строила коммунизм и обещала всем бесплатное образование и бесплатную медицину. Но в реальности бесплатная медицина оборачивалась хлевом вместо больницы. Некоторые замечательные принципы в реальности оборачиваются своей противоположностью. Принцип «надо защищать права каждого человека» — один из них.

Но этого мало. Очевидно, что если суда над тем или иным человеком не было, или нам кажется, что права его были не соблюдены должным образом, то в отношении этого человека мы должны руководствоваться здравым смыслом.

Не тут-то было. Защита прав человека на деле превращается в защиту прав террориста. Правозащитники не руководствуются ни здравым смыслом, ни реальностью. С их точки зрения, все, что говорит террорист, — это заведомая правда, а все, что говорит государство, — это ложь.

В результате террористы создают целые подразделения для вранья правозащитникам. Более того, они меняют тактику. Если раньше террористы использовали собственных женщин и детей в качестве живого щита, то теперь они намеренно вызывают на них огонь. Теперь целью ХАМАС, размещающего свои ракеты на крышах школ и многоквартирных домов, является сделать так, чтобы израильтяне ответным ударом по огневой точке уничтожили как можно больше гражданских лиц.

Почему правозащитные НКО верят любому утверждению террориста? Почему они верят члену «Аль-Каиды» Моаззаму Беггу, хотя он заведомо врет?

Потому что правозащитное движение стало идеологией международной бюрократии. В секторе Газа пятилетние дети учатся маршировать с автоматами; им показывают мультфильмы о том, как надо убивать евреев. ХАМАС держит население сектора в полной зависимости; любой бизнес обложен данью в пользу ХАМАС, во время операции «Литой свинец» члены ХАМАС не подбили ни одного израильского танка, не сбили ни одного вертолета, но они использовали это время для того, чтобы арестовать и казнить свыше ста членов ФАТХ. Они нашли время для того, чтобы пытать этих людей в своей штаб-квартире, устроенной в госпитале в Рафахе, откуда выгнали больных и раненых.

ХАМАС требует уничтожения государства Израиль и всех евреев и говорит, что если Израиль не согласен, это означает, что он не склонен к компромиссам. Почему же защитники прав человека обыкновенно стоят на стороне ХАМАС, а не на стороне Израиля?

Потому что они вместе с ХАМАС осваивают деньги.

Защита прав человека, став общеупотребительным дискурсом, вошла в удивительное противоречие со здравым смыслом. Книги и фильмы учат нас одному, новости — другому. В новостях нам сообщают, что «Гарри Поттер убил лорда Вольдеморта без суда и следствия» и что «в ходе войны Поттера с Вольдемортом погибли тысячи людей и произошли десятки самоубийств и катастроф». Не считая нужным упоминать, что за катастрофы-то отвечает Вольдеморт.

Терроризм — это новая разновидность варварства. Варвар уважает только силу, поэтому цивилизация должна быть сильнее варвара. Если она будет просто богаче или безопасней — это ничего не значит. Цивилизация должна быть сильней.

Нам говорят: «Мы должны защищать права любого человека, потому что если сегодня правительство нарушит права Анвара аль-Авлаки, то завтра оно нарушит ваши права».

Но, господа, это демагогия! «Сегодня он танцует джаз, а завтра родину продаст». Если Гарри Поттер уничтожил без судебного процесса лорда Вольдеморта, это не значит, что завтра он испепелит без суда и следствия Гермиону Грейнджер.

Нам говорят: «Каждый человек, даже очень плохой, имеет право на суд». Но в ситуации, когда суд невозможен, это оборачивается безнаказанностью террористов.

Горе миру, в котором вместо героев, борющихся со злом, останутся одни правозащитники, борющиеся с героями.

«Компромисс по отношению к злу есть преступление», — сказал Томас Манн по поводу фашизма. Добавлю: защита прав лорда Вольдеморта есть нонсенс.

Волкодав — прав. Людоед — нет.

http://www.novayagazeta.ru/data/2011/031/12.html

LinkWithin

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...